Глава 3. Ксар’Вейн
Бездны не существует в том виде, в каком её рисуют человеческие теологи. Это не горящие ямы с серой и не ледяные озера. Истинная Бездна — это абсолютное отсутствие. Отсутствие звука, света, времени и, что самое страшное, отсутствие цели. Ксар’Вейн находился в этом ничто так долго, что его собственное имя начало казаться ему чужим словом, обрывком древнего, мертвого языка.
Его изгнание длилось столетия по меркам смертных, или же один бесконечный миг по меркам вечности. Михаил Орден лично наложил цепи, скованные из холодного света звезд, и столкнул его в разлом, который захлопнулся, оставив демона наедине с его собственной яростью. Но ярость — плохая компания для вечности; со временем она остыла, превратившись в нечто более твердое и острое. В план.
Пробуждение началось с вибрации. Она пришла не извне, а из самой сути мироздания. Одна из печатей, удерживающих границы тюрьмы, дала трещину. Ксар’Вейн почувствовал это первым — сладкий, едва уловимый вкус разложения. Где-то там, наверху, в мире, который пахнет дождем, кровью и порохом, люди совершили нечто настолько отвратительное, что ткань реальности истончилась.
Демон открыл глаза. В абсолютной темноте Бездны они вспыхнули двумя углями, медленно разгораясь от тускло-оранжевого до кроваво-красного.
— Наконец-то, — голос Ксар’Вейна прозвучал как хруст костей под тяжелым сапогом.
Он пошевелился, и цепи света, истончившиеся от времени и его неустанной воли, зазвенели. Они больше не жгли его плоть. За века изгнания он научился поглощать их сияние, переваривать его, превращая божественную энергию в яд. Демон резко дернул руками. Один из оков лопнул с оглушительным звоном, рассыпаясь искрами, которые тут же поглотила тьма.
Ксар’Вейн поднялся в полный рост. Его истинный облик был слишком ужасен для человеческого взора — нагромождение шипов, черного пламени и перепончатых теней, — но здесь, на пороге возвращения, он начал обретать форму, удобную для грядущей жатвы. Он представил себе шелк, дорогую кожу, холодную сталь и безупречную геометрию человеческого лица.
— Михаил… — прошептал он, и в этом имени было столько же ненависти, сколько и болезненного восхищения. — Ты так долго охранял свои печати. Ты забыл, что даже самый прочный замок со временем становится лишь украшением на гнилой двери.
С каждым шагом к выходу пространство вокруг него менялось. Бездна неохотно отпускала своего самого ценного узника. Реальность сопротивлялась его возвращению: стены разлома сжимались, пытаясь раздавить демона, но он просто шел сквозь них, оставляя за собой шлейф из пепла.
Когда Ксар’Вейн достиг границы миров, он увидел мир людей через тонкую вуаль реальности. Он видел город, окутанный предгрозовой тишиной. Он видел Элиаса Грея на его жалкой башне. И он видел золотистый росчерк в небе — Михаила, падающего на землю.
— Ты пришел встретить меня? Как любезно, — оскалился демон.
Он просунул когтистую руку в трещину между измерениями. Ткань пространства рвалась с влажным звуком, похожим на разрываемую плоть. Ксар’Вейн буквально выдрал себя из небытия в бытие.
Материализация в мире людей была болезненной. Плотность атмосферы давила на него, гравитация тянула вниз, а мириады человеческих эмоций — страх, похоть, жадность, отчаяние — обрушились на его разум подобно океанскому прибою. Но для него это был лучший наркотик. Он впитывал этот хаос, используя его как топливо для восстановления своих сил.
Через мгновение на заброшенном пустыре за городской чертой стоял высокий мужчина. Его черное пальто доходило до щиколоток, скрывая тяжелые сапоги, которые оставляли на земле выжженные следы. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, а лицо, бледное и аристократичное, могло бы принадлежать какому-нибудь павшему принцу. Только глаза выдавали его — в них не было зрачков, лишь бесконечное кружение красных искр.
Ксар’Вейн наклонился и поднял с земли сухой лист. Тот мгновенно почернел и рассыпался в его пальцах.
— Слишком много жизни, — пробормотал он. — Слишком много надежды. Нужно это исправить.
Он чувствовал легионы, ждущие по ту сторону. Его братья, его подчиненные, его рабы — тысячи демонов, запертых в нижних кругах, скулили и скреблись в запертые врата, чуя запах свободы, исходящий от своего военачальника. Но Ксар’Вейн не спешил открывать ворота настежь.
Он знал, что Михаил уже здесь. Ангел будет пытаться латать дыры, взывать к совести людей и искать «избранных». Ксар’Вейн находил это забавным. Война ангелов и демонов всегда была предсказуемой, но в этот раз он решил изменить правила. Он не станет просто разрушать. Он станет искушать саму основу их защиты.
Демон сосредоточился, и в его руке материализовался обсидиановый клинок. Руны на лезвии запульсировали в такт его черному сердцу.
— Первая печать пала не потому, что я был силен, Михаил, — произнес Ксар’Вейн, глядя на шпиль собора, где только что приземлился архангел. — А потому, что мир людей перестал верить в твой свет. А в темноту верить не нужно. Она просто есть.
Он развернулся и зашагал в сторону городских огней. Его походка была хищной, уверенной. Каждое дерево, мимо которого он проходил, начинало медленно увядать. Каждая птица, пролетавшая над ним, камнем падала вниз, захлебываясь собственным криком.
Ксар’Вейн чувствовал Элиаса Грея. Этот человек был ключом, инструментом, который Михаил попытается использовать. Демон облизнул губы. Было бы слишком просто убить воина. Куда интереснее будет сломать его дух, заставив Михаила смотреть, как его последняя надежда превращается в его худший кошмар.
— Да начнется игра, — тихо сказал Ксар’Вейн, и его тень, неестественно длинная, потянулась к городу, поглощая свет уличных фонарей.
Тишина перед бурей закончилась. Ксар’Вейн вернулся, и вместе с ним в мир пришла истинная ночь. По небу прокатился первый раскат грома — тяжелый, утробный, похожий на смех дьявола, наконец-то дождавшегося своего часа. Демон-военачальник расправил невидимые плечи, чувствуя, как сила течет по его венам, и зашагал навстречу своей старой войне.